Плебс чувств и философский пафос

Недоверие чувствам

УЗ, 35

Чувства и их происхождение от суждений. — «Доверяй своему чувству!» — Но чувства — не первое, не исконное, за чувствами стоят суждения и оценки, унаследованные нами в форме чувств (симпатий, антипатий). Воодушевление, исходящее от чувств, есть потомок суждения в третьем колене, — и суждения часто неверного, а уж в любом случае — не твоего собственного. Доверять своему чувству — это все равно что слушаться дедушки, бабушки и прочих пращуров больше, чем богов, живущих в нас самих: нашего разума и нашего опыта.

ВН, 319: Религиозное чувство

Всем основателям религий и им подобным остался чужд один род честности: они никогда не делали из своих переживаний предмета познания. «Что я собственно пережил? Что происходило тогда во мне и вокруг меня? Был ли мой разум достаточно светел? Сопротивлялась ли моя воля всяческим обманам чувств и храбро ли она защищалась от всего фантастического?» — так не спрашивал никто из них, так и сейчас еще не спрашивают все славные благочестивцы: они, скорее, жаждут вещей, свидетельствующих против разума, и не слишком утруждают себя утолением этой жажды — таким путем переживают они «чудеса» и «возрождения» и внемлют голосам ангелочков! Но мы, другие, жаждущие разума, хотим смотреть в глаза нашим переживаниям столь же строго, как на научный опыт, час за часом, день за днем! Мы сами хотим быть собственными экспериментами и подопытными животными!

УЗ, 543: Страстные

Не превращать страсть в доказательство истины! — Ах вы, добросовестные и даже благородные мечтатели, я знаю вас! Вам бы только настоять на своей правоте — перед собою, но и перед нами, хотя прежде всего перед собою! — а ведь легковозбудимая и тонкая нечистая совесть так часто язвит и гонит вас именно против собственного горячечного фантазерства! Какими хитроумными вы тогда становитесь, чтобы перехитрить и оглушить свою совесть! … Когда вы объявляете: «Кто не вышел из себя, как мы, вообще не может знать, что такое истина и где ее искать!». Как вы жаждете найти в этом состоянии — а это состояние интеллектуальной порочности — людей вашей веры, чтобы запалить свой огонь от их жара!…

ПТСДЗ, 14: «Плебс чувств» в познании

Быть может, в пяти-шести головах и брезжит нынче мысль, что физика тоже есть лишь толкование и упорядочение мира (по нашей мерке! с позволения сказать), а не мирообъяснение; но, раз она опирается на веру в чувства, то считается и ещё долго в будущем будет считаться за нечто большее, а именно, за объяснение. За неё ручаются и глаза, и руки, очевидность и осязаемость: на век, наделённый плебейскими вкусами, это действует чарующе, убеждающе, убедительно — ведь он инстинктивно следует канону истины извечного народного сенсуализма. Что становится ясным, что — «объяснённым»? Только то, что можно видеть и осязать, — до таких пределов и нужно разрабатывать всякую проблему. Наоборот: как раз в противоборстве по отношению к ощутимости и заключались чары платоновского образа мыслей, а это был благородный образ мыслей, и он имел место в среде людей, обладавших, быть может, более сильными и более взыскательными чувствами, нежели наши современники, однако видевших высшее торжество в том, чтобы оставаться господами этих чувств; они достигали этого при посредстве бледной, холодной, серой сети понятий, которую набрасывали на пёстрый водоворот чувств, на плебс чувств, как говорил Платон. В этом одолении мира, в этом толковании мира по способу Платона было наслаждение иного рода, нежели то, какое нам предлагают нынешние физики, равным образом дарвинисты и антителеологи среди физиологов с их принципом «минимальной затраты силы» и максимальной затраты глупости. «Где человеку нечего больше видеть и хватать руками, там ему также нечего больше искать» — это, конечно, иной императив, нежели платоновский, однако для грубого, трудолюбивого поколения машинистов и мостостроителей будущего, назначение которых — исполнять только чёрную работу, он, может статься, как раз и есть надлежащий императив.

ВН 372, 1887: Сенсуализм и Платон

Прежде философы боялись чувств: уж не слишком ли мы — отучились от этого страха? Нынче мы, сегодняшние и завтрашние философы, все до одного сенсуалисты, не в теории, а в праксисе, на практике… Тем, напротив, казалось, что чувства завлекают их из их мира, холодного царства «идей». На опасный южный остров, где, как они опасались, их философские добродетели растаяли бы, точно снег на солнце. «Воск в ушах» — это было тогда почти условием философствования... Всякий философский идеализм был до сих пор чем-то вроде болезни, если только он не был, как в случае Платона, перестраховкой изобилующего и опасного здоровья, страхом перед сверхмощными чувствами, смышленостью смышленого сократика. — Быть может, мы, современные, лишь недостаточно здоровы, чтобы нуждаться в идеализме Платона? И мы не боимся чувств, потому что —

Мышление и «философский пафос»

9, 7[242], 1880

Платон характеризовал страсть к познанию как идеализированный афродизийский инстинкт: всегда в погоне за ещё большей красотой! Высшая красота открывается мыслителю! Это психологический факт: созерцая и обдумывая универсалии, он не мог не испытывать чувственного наслаждения, напомнившего ему наслаждение афродизийское.

УЗ, 550

Счастье познающего множит красоту мира, заставляя сиять ярче все, что в нем есть; познание не только окружает вещи своей красотой, но и навсегда излучает ее в сами вещи; пусть человечество в будущем докажет этот тезис на деле! А мы тем временем обратимся к одному старому душевному переживанию: два столь совершенно разных человека, как Платон и Аристотель, сходились в том, что такое величайшее счастье — не только для них самих или для людей вообще, но счастье само по себе, даже для самих блаженных богов: оба видели его в познании, в деятельности хорошо вышколенного, находчивого и изобретательного ума (а вовсе не в «интуиции», как немецкие полутеологи и целые теологи, не в визионерском экстазе, как мистики, а равным образом и не в деле, как все практики). Подобное думали Декарт и Спиноза: как же все они, должно быть, наслаждались познанием! И какое тут искушение для честности — стать в этом упоении панегиристом вещей!

УЗ, 440

Тут нет ничего общего с одиночеством мыслителя, избравшего vita contemplativa: выбирая ее, он отнюдь не хочет отрекаться; скорее, отречением, унынием, потерей себя для него была бы необходимость терпеливо переносить vita practica: но он отрекается от нее потому, что знает ее, потому, что знает себя. Так он прыгает в свою воду, так он обретает свое веселье.

11, 34[130], 1885

Абстрактное мышление для многих — тягостный труд, а для меня в хорошие дни — праздник и упоение.

Казус Вагнер: «Философский пафос»

Я зарываюсь моими ушами ещё и под эту музыку, я слышу её причину. Мне чудится, что я переживаю её возникновение — я дрожу от опасностей, сопровождающих какой-нибудь смелый шаг, я восхищаюсь счастливыми местами, в которых Бизе неповинен. — И странно! в сущности я не думаю об этом или не знаю, как усиленно думаю об этом. Ибо совсем иные мысли проносятся в это время в моей голове… Заметили ли, что музыка делает свободным ум? Даёт крылья мысли? Что становишься тем более философом, чем более становишься музыкантом? — Серое небо абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силён для всего филигранного в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы. — Я определил только что философский пафос. — И неожиданно ко мне на колени падают ответы, маленький град из льда и мудрости, из решённых проблем… Где я? — Бизе делает меня плодовитым. Всё хорошее делает меня плодовитым. У меня нет другой благодарности, у меня нет также другого доказательства для того, что хорошо.